Я не люблю пафос в верхних постах, хотя мне его и не избежать. Просто мне нужно уточнить кое-что сокровенное (в том числе и для себя), и я постараюсь быть честным.
В этом журнале в ближайшее время ожидается два типа постов-фрагментов: фотографии и тексты. При этом, употребление именно слова «фрагмент» для меня принципиально. Это отсылка и к принципиальной фрагментарности единичного человеческого опыта, и к изменчивости мнений и знаний, и ко многим другим важным для меня концептуальным узлам.
Фотографии я публикую здесь давно. Тексты раньше публиковал эпизодически, но надеюсь сделать это традицией. Вместе они являются воплощением моего видения и осмысления мира, – того, что, наверное, является для меня главным в этой жизни.
 
В моих фотографиях практически нет людей, какие они в жизни; если люди и присутствуют на той или иной карточке, то лишь в качестве марионетки, натянутой на нити моего воображения и настроения. Вообще, я не люблю фотографировать людей, потому что считаю, что значимое присутствие в кадре кого-либо, кроме фотографа, сильно понижает творческую ценность снимка. А ещё – потрескавшаяся краска не стремится сохранить и преумножить свой имидж.
В моих текстах практически нет ничего о людях, какие они в жизни; если о людях и идет речь, то они выступают в качестве концептуальных фикций, абстракций, в общем, в качестве материала для спекуляций. В то же время я уверен, что это – единственный для меня вариант движения к пониманию конкретных живых людей в будущем.
 
Я только начинаю что-то узнавать о людях и жизни, и вместе с тем, мне это очень сложно дается. Мое мышление пронизано рубцами ран, полученных в моей личной войне за философию против философии вследствие моей наивности, глупости и слепоты к тому, что меня окружает. Меня ежедневно мучают фантомные боли, я расколот надвое: одна моя часть тепла и жива, другая холодна и все тянет в землю.
 
Там, в жизни, я, как правило, кошу под дурачка: приветлив, смешлив, стеснителен, закомплексован, потому что не знаю, как общаться с живыми людьми после нескольких лет добровольного заключения в вакуумном пространстве классического рационализма, с последующей реабилитацией в специализированном заведении в связи с мировоззренческим крахом.
Здесь, в журнале, я могу реализовать то, что не могу разделить с другими непосредственно: выставить на всеобщее обозрение то, чего не могу показать, и тихо написать о том, о чем хочется громко кричать.
Как это ни странно, и в первом (в жизни), и во втором (здесь) случае, я фундаментально искренен, хотя и лицемерен в мелочах. И здесь нету противоречия.
 
Я не умею задавать вопросы и строить диалог, но безумно нуждаюсь в других людях, вплоть до того, что на минимизации одиночества завязано состояние моего психического здоровья.

Я, вообще, очень люблю писать. В свое время писал рассказы и песни, много. Потом долго занимался построением философских систем. А потом перестал – у меня произошла вербальная интоксикация.

Сейчас мне впервые за очень долгое время хочется написать кое-что про себя в этом журнале, хотя меня и смущает формат безадресного обращения к некоему абстрактному анонимному читателю, размазанному по кажущемуся беспредельным Интернет-пространству. Помечу поэтому, что обращаюсь, в первую очередь, к тем, кого знаю, кто мне близок.

Таки есть, как я теперь понимаю, некоторые вещи, для которых хорошо подходит именно этот формат. Вещи, о которых просто так, без повода, трудно заговорить в личной беседе.

Мне чудовищно трудно общаться с вами, людьми, которые мне нужны больше всего на свете. Не без помощи философского факультета я насквозь пропитался навязчивыми мыслями о вездесущей абсурдности, пошлости и несправедливости жизни. Не без помощи философского факультета я поставил себе в разных областях планки такой высоты, что никогда не смогу их достигнуть. От этого всего я всегда в глубине своей души нахожусь в глубокой депрессии. Из неё меня, порой, не вытягивает ни один из моих многочисленных интересов. И, когда я вижу вас, людей, которые находят в себе ресурс радоваться отдельным проявлениям жизни и радовать ими других, я восхищаюсь вами и мне становится стыдно за то, что я умею только брать поддержку, и практически не умею её давать. Благодаря вам я живу; пусть и в своем внутреннем аду.

У меня в последнее время очень плохо с памятью. Я не знаю из-за чего, и очень тяжело это переживаю. Я боюсь задавать вопросы, потому что сомневаюсь, не спрашивал ли я их раньше. Ведь будучи заданными во второй (или – не дай бог, в третий) раз, они могут быть проинтерпретированы в качестве свидетельства моей невключенности в отношения с вами. Я боюсь что-либо рассказывать о себе, потому что сомневаюсь, а не рассказывал ли я это уже. У меня в копилке нет интересных историй, смешных анекдотов, занимательных размышлений, ценных воспоминаний. Я живу настоящим моментом, и поэтому могу только подмечать какие-то важные, красивые или смешные моменты здесь и сейчас. Но и это я делать стесняюсь, так как считаю себя совершенно неопытным, не адаптированным к реальной жизни; и боюсь, что другие заметят этот мой «философский» аутизм.

Моя улыбка может быть знаком удивления; смущения; радости; сожаления; неловкости; уважения. И ещё тысячи вещей. Это создает частые сложности в интерпретации. Если вы не знаете точно, чему я улыбаюсь, – спросите, я вам отвечу. Мне важно, чтобы вы знали, что я смеюсь не над вами, а – над собой.

А вообще, когда я чувствую в вас опору, я могу быть счастливым, радостным, разговорчивым, энергичным, креативным, поддерживающим и очень разным. Но, как я уже говорил, у меня очень слабая память. Я действительно очень скоро забываю о том, что на вас можно опереться, что вы ко мне хорошо относитесь и что я для вас важен. В одиночестве мои комплексы мгновенно разъедают меня. Общение с вами каждый раз носит для меня характер откровения и исцеления.